олько's journal

Перед вами несколько зарисовок из оккупированного полуострова, который долго пытался ворваться в жизнь и свободу (хотя бы в своем понимании), но так и не смог этого сделать.

* * *

Недавно знакомой женщине на двери нарисовали свастику. Не то чтобы она была фашисткой, не то чтобы она ела русских детей или даже открыто и нагло поддерживала "майданутых". Просто она хоть и говорит по-русски, но все же с Западной Украины и преподаватель украинского языка в Крыму. Этого достаточно.

Наверное, ее уволят. Сейчас многих увольняют. Неблаго­надежных. С татарами вообще непонятно, что будет. Они держатся, но напуганы. Боятся в первую очередь того, что от их имени обязательно совершат какой-нибудь взрыв или еще что-то, чтобы разыграть мусульманскую карту. А местные русские быстро и с удовольст­вием это подхватят.

Многие мои знакомые уеха­ли, причем быстро. Одна молодая семья за полдня собрала сына, вещи, созвонилась с друзьями и переехала в Киев. Нельзя в Крыму быть известным журналистом и открыто поддерживать Украину. Чревато.

Зато одна из подруг впервые стала ощущать себя татаркой. По-настоящему и с историческими привязками. Всю жизнь она была за "русские духовные скрепы", и вот в этом году, после "референдеца" с зелеными человечками, она впервые пошла на День памяти жертв депортации крымских татар. Силовики в Бахчисарае давили на психику количеством и суровостью. Над сценой летали вертолеты, так низко, что не было слышно ни слова.

— Они не просто хотели заглушить ораторов, ощущение было, что они хотят порубить всех винтами. Они специально спускались очень быстро и очень низко. Они думали, мы испугаемся и побежим. Но мы не побежали. Мы только кричали им… ну, сама понимаешь, что мы им кричали, — говорит она.

— Страшно было? — спрашиваю. Говорит, да, страшновато. Но когда вместе — нормально.

— Страх — это же психология раба, правда, Саша? Если не боишься, то они не смогут тобой управлять.

* * *

Родственник в Симфе­ро­поле, в состоянии "крымнаш-эйфории". Тридцать лет назад он переехал из какой-то промозглой части России в теп­ленький Крым, а теперь рассказывает, как он рад, что его мечта — умереть на родине — сбылась.

При этом из России он переехал сам, не нравилось, видимо. Но умереть хочет в России. Причем умереть так, чтобы возвращаться не надо было, а отчизна сама бы метастазировала на территорию той страны, которую он выбрал, потому что в этой чужой стране мягкий климат идеально сочетается с теп­лым морем и горами, а государство обеспечило карьерой, хорошей зарплатой, выдало квартиру и машину. Это, однако, не мешает моему родственнику спрашивать: "Да что тебе дала эта Украина!?" Да уж, мне она дала действительно меньше, чем ему. Но я не расстраиваюсь. Главное, что у меня вопросов таких не возникает. И умереть не хочется.

Вот уж действительно, умом Россию не понять.

* * *

Я не помню первомайских демонстраций. Но люди постарше очень быстро их вспомнили 1 мая 2014 года в Симферополе. Бюджетников не просто согнали на митинг. Их распределили, кто в какой колонне идет и какой шарик в руках держит: белый, синий, или красный. — Вам какой шарик назавтра назначили? Красный? — Нет, синий. — Возьмите к нему желтый, хоть посмеемся.

При этом я очень хорошо помню 9 мая и настоящих, тогда еще живых ветеранов. Поэто­му сегодня меня так раздражают эти ряженые шестидесятилетние юнцы в орденах. А вот в Крыму проблема вымирания ветеранов решена. Знакомые из Бахчисарая плюются, говорят, на нынешний День победы ветераны, да и Вторая мировая война в целом, были как-то побоку. Крымская самооборона — вот новые национальные герои. Их вытащили на сцену и восславили в веках.

Самое смешное, что бойцов самообороны узнают в лицо: вот алкоголик из третьего подъез­да, вон тот худощавый — наркоман Павлик, вечно под шестым домом спал, а эти двое… сколько у них приводов, товарищ милиционер?

— Шесть.

— Точно, шесть.

Ну что ж, здорово, что эти двое, Павлик, да и все остальные деклассированные и прос­то испитые лица, наконец нашли себе применение в социуме. Они теперь вершат судьбы и обыскивают сумочки.

Вчера на остановке один из них — не наркоман Павлик, другой — обыскивал рюкзак какого-то юноши. Юноша худой, как палочка Коха, сутулый, кудряшки невнятного пепельного цвета, позорная недорастительность под носом и очки с линзами 8+ диоптрий. Сразу видно — головорез "Правого сектора".

P.S. Несколько лет назад мы забирали в местном (крымс­ком) ОВИРе паспорт моего брата. Разговорились с ним на украинском. Просто так. — Что это вы по-хохляцки разговариваете? — спросила нас паспортистка. — А почему бы и нет? — Ах вот как? Не боитесь? — сказала она, как бы запоминая наши лица, а потом, прищурившись, добавила: — А если "наши" придут?

Эта женщина родилась в украинском Крыму, она прожила здесь всю жизнь, получила здесь образование и работу, здесь построила дом и отправила детей в украинский институт. Но всю жизнь она была "не нашей", заложницей во вражеском логове "чужих". Как Рэм­бо — в перманентном состоянии войны и противостояния. И всю жизнь она ждала "своих", которые придут и спасут ее.

"Ваши" пришли. Твоя война окончена, паспортистка. Наконец-то ты можешь спать спокойно.

(c)